Эпоха стали (перв.пол. XX в )

Анархизм на рубеже веков

Неттлау Макс

кропоткин за работойТолчок, который дал Кропоткин интернациональному анархическому движению своими вдохновенными и хорошо продуманными агитационными теоретическими статьями в “Револьтэ”, очень скоро получившими широкое распространение в виде брошюр, был временно ослаблен тремя годами его тюремного заключения, с 1883 до 1885 года. Когда человек твердых убеждений оказывается таким образом отрезанным от жизни на годы, то это может повлиять на его здоровье, но вынужденный отрыв от наблю­дения жизни и от действия, от повседневного хода событий до не­которой степени возмещается более глубоким изучением и наблюде­нием вещей в более широком масштабе и с большего расстояния. Даже тогда, когда изучение ста­новится затруднительным, а вести с воли поступают скупо, остается возможность вознаградить себя путем сосредоточенного размышления, изучения идей и фак­тов и накопления доказательств.

Таким путем Бланки, проведя 40-е годы, потом 50-ые, затем опять 70-е годы в тюрьме, вышел из тюрьмы с крепко пустившей корни системой идей. Бакунин выработал комплекс своих идей, неизменно (с большими исключения­ми) излагавшихся им в течение боевого периода его жизни с 1864 по- 1874 год, тоже, по-видимому, во время своего пребывания в тюрьме с 1849 по 1857 год. В тюрьме же он, по-видимому, привел в систему эти идеи. Кропоткин также воспользовался годами тюрьмы, чтобы подготовить­ся умственно — у меня нет никаких сведений о том, что он, может быть, написал за это время — к продумыванию основ анархизма, имея в виду определенную цель: связать анархизм, если не отождествить его, с реальной жизнью, с главным и наиболее широким течением жизни и прогрес­са, чтобы таким образом установить неизбежность анар­хизма. На этой основе Кропоткин хотел построить выводы о путях и условиях скорейшего осуществления анархизма и прихода социальной революции, становившихся неизбеж­ными ввиду народного недовольства и банкротства капи­тализма. Его задача была — указать формы этой револю­ции, наметить задачи, предотвратить ошибки, таким обра­зом, чтобы революция привела непосредственно к осущест­влению анархизма.

Таким образом, начав с выяснения причин растущего недовольства (“Дух бунта”, май-июнь 1881 года), указав на подъем молодежи (“К юношеству”, июнь-август 1880 года), на значение экспроприации (ноябрь-декабрь 1882 года), обращаясь к бунтарям с призывом разрушить ста­рый строй, он теперь присоединяет сюда доказательства того, что новый порядок уже сейчас создается путем рас­тущей сети добровольных организаций, отодвигающих государство на задний план.

Кропоткин доказывает, что все учреждения, кроме тех, которые созданы жадностью капиталистов и государст­венным принуждением, обычаи и привычки, складываются в направлении к коммунизму. В этом смысле свободно организованное научное общество представляет собою час­тицу анархизма.

В той степени, в какой библиотека и другие специаль­ные преимущества свободно предоставляются на равных началах всем его членам, посетителям и даже гостям, это ученое общество применяет на практике свободный комму­низм. Таковы же привычки людей, когда их пробужда­ют от рутины: как в великие дни Французской Революции, они свободно организуются в группы, если не встречают препятствия со стороны власти. Они распределяют про­дукты на началах равенства, принимая в соображение нужды каждого и с уважением относясь к слабому.

Поэтому революция, когда ей удается избежать роковой ошибки — вручения своей судьбы новым вождям — сделает то, что социально и политически правильно. Революция немедленно приступит к снабжению пищей, одеждой и жилищем всех нуждающихся, путем использования сущест­вующих запасов и жилищ, при помощи добровольцев и местных жителей.
Те же люди организуются для производства на тех же началах свободы и удобства. Так как вопрос о пище станет неотложным в первую очередь и так как смена успехов и неудач революции, сопротивление реакционеров и другие препятствия расстроят транспорт товаров, то пища будет добываться на местах путем специальных современных методов. Передовые местности станут независимыми от снабжения их менее передовыми и враждебными округами.

Таким путем Кропоткин связал воедино ряд возмож­ностей, каждая из которых заключала в себе некоторую жизненную реальность в прошлом или в настоящем. В целом, это было лишь его личное понимание того, как события могли бы случиться. Его парижская лекция “Анар­хия в эволюции социализма”, в начале 1886 г., статьи в “XIX Сенчури” за 1887 г., “Научные основы анархии” и “Грядущая анархия”, его статьи в “Ле Револьтэ” и “Ла Револьт”, вошедшие в его книгу “Хлеб и Воля”, и такой же ряд статей, приспособленных к положению в Англии и напечатанных в “Фридом”, затем мелкие статьи, речи и лекции в Англии в 80-х годах, — во всех этих и затем в позднейших произведениях одна и та же серия ожидае­мых событий воспроизводится в одной и той же связи и последовательности, с непоколебимой верой и логикой.

Продовольственный вопрос, включая производства на тестах методами интенсивной агрикультуры, оранжерейное выращивание фруктов, согревание почвы и т.д., будучи разрешен путем такой децентрализации, приводит к подобной же децентрализации в области промышленности. Это вызовет политическую анархию: максимум автономии, минимум взаимозависимости. “Поля, фабрики и мастерские”, — книга основанная на статьях 1888, 1890 и 1900 г.г., — и “Земледелие” (1890-91) дают изложение этих во­просов.

Когда ультра-буржуазный дарвинист проф. Гексли в лекции, прочитанной в Оксфорде в 1888 г., бросил вызов самой основе социального чувства, Кропоткин ответил тем, что изобразил развитие социального элемента на про­тяжении всех стадий животной и человеческой жизни в книге “Взаимопомощь”. Он приступил к исследованию основы социальных отношений в прошлом, настоящем и возможном будущем в лекции “Справедливость и нрав­ственность” и в своем позднейшем труде “Этика”, который ему не удалось закончить. Здесь он намеривался описать три стадии: взаимопомощь, справедливость, равенство и великодушие, основываясь на изысканиях Ж. М. Гюйо. Очевидно, что если период справедливости-равенства со­ответствует коллективизму, то великодушие, как принцип, исключающий всякое измерение, соответствует свободно­му коммунизму. Этика в ее высшем развитии целиком сов­пала бы с коммунистическим анархизмом.

Историческим примером, подтверждающим все эти кон­цепции, и в то же время образцом грядущей революции, была для Кропоткина Французская Революция, если рас­сматривать ее в ее подлинно народной форме, очищенной от авторитарных препон и ошибок, коренящихся в автори­тарном инстинкте и идеологии. Кроме того, зрелище ошибок и неудач авторитарных партий в ходе русских революционных событий 1905-06 годов косвенно отразились в книге Кропоткина “Великая Революция 1789-1793,” напечатан­ной в 1909 году.

Такова вкратце работа всей жизни Кропоткина. Чем пристальнее я ее изучал в последнее время, тем более я поражался строгостью ее линий и ее целеустремленностью в течение всей его долгой жизни. Эти качества свидетель­ствуют о силе его убеждений, но не могут придать чисто личной концепции значение общепринятой теории, не под­лежащей изменению.

Иначе как быть с индивидуальными концепциями всех других анархических мыслителей? Счи­тать, что все они не правы, а прав один только Кропоткин, после которого уже ничего более не осталось сказать?

Разумеется, Кропоткин не предъявлял такой претензии. В предисловии к изложению совершенно иного понимания грядущей социальной перемены — к книге “Как мы совер­шим революцию”, написанной Э. Пато и Эмилем Пуже, напечатанной в ноябре 1909 года и переизданной в 1911 году, а в 1920 году вышедшей в русском переводе, в изда­нии “Голоса Труда”, Кропоткин высказался о характере и значении социальных предвидений. Он не считал их вредными помехами для свободной самодеятельности на­рода в день революции. Такое возражение могло бы быть выдвинуто против каждой выдающейся книги по социо­логии. Он считает полезным показать нам путем таких описаний, как различные системы могли бы действовать. Он считает, что мысль всегда предшествовала осуществле­нию и напоминает о путях развития воздухоплавания, где цель, по внешности утопическая, была достигнута на деле. Мы должны приучиться не приписывать даже самым лучшим книгам больше значения, чем они в действитель­ности имеют. Книга не есть Евангелие, она содержит толь­ко высказывания и предложения, из которых читатель сам должен сделать выбор. У каждого из нас есть своя соб­ственная мечта о будущем. Мы хотим иметь общее пред­ставление о революции, а не революционный рецепт. Очер­тания грядущего общества намечаются для нас в форме равенства, справедливости, независимости и свободного соглашения, и эти формы будут отвечать желаниям… “Та­кие же соображения заставили меня 30 лет тому назад разработать набросок социальной утопии в “Хлеб и Воля”. Теперь Пато и Пуже нарисовали картину синдикальной утопии — преобразования синдикатов для целей борьбы труда с капиталом в производящие группы, самостоятель­но преобразующие производство и распределение. В той же картине они изобразили переход государственных и муниципальных функций в руки промышленных, комму­нальных и кооперативных групп.

Кропоткин возражает, что все это еще не есть анархизм, но одобряет широту взглядов и терпимость авторов по отношению к взглядам иным, чем их собственные.

Эти замечания, изложенные здесь вкратце и без попыт­ки исчерпать вопрос, основаны на письме Кропоткина к Пуже. Последний получил от Кропоткина разрешение на­печатать это письмо в качестве предисловия к своей книге, при чем Кропоткин придал своему изложению более точную форму. Предложения синдикалистов о том, чтобы исполь­зовать нынешнюю общественную организацию в качестве основы для будущего общества — не новая идея. Эта мысль была уже предложена бельгийскому Интернационалу в 1896 году и безоговорочно принята испанским интернаци­оналом в 1870 году. Она сохранялась в качестве излюб­ленной догмы до 1888 года, но именно эти идеи найдены были слишком застойными и отвергнуты были коммунис­тами-анархистами в 1876 и 1880 годах.

Кропоткин знал об этом и совсем не стоял за старую идею, но, как мы уже видели, он допускал существование разных типов социального предвидения и свое собственное понимание будущего назвал “Завоеванием Хлеба” — “очерком социальной утопии”. Именно это я и хочу установить: это одна из социальных утопий, одна из прекраснейших утопий, но это не единственная такая утопия и не следует думать, что только эта утопия правильна.

В таком понимании мы можем наслаждаться каждой мыслью Кропоткина и оказывать ей величайшее внимание, если она действует на наши чувства. При таком понимании значения постоянных и лучших доктрин анархизма я могу сказать: Кропоткин был человек велик, но анархизм еще более велик. Анархизм существовал до Кропоткина, он жи­вет и развивается во многих формах и после Кропоткина.

Мне кажется, что предыдущее поколение анархистов, например, Бакунин, а также Малатеста, выросший с ними, вдохновлялись духом 1841 года, духом всемирной рево­люции и братства. Кропоткин находился под влиянием прежде всего европейских войн 60 и 70-х годов и Париж­ской Коммуны 71 года. Войны были антисоциальным явле­нием, а Коммуна была трагедией безнадежно защищаемо­го дела. Осада Парижа выдвинула на первый план вопрос о продовольствии осажденного города.

Такая же проблема встала бы, в случае социалистическо­го восстания в Англии, где снабжение продовольствием зависит от морских перевозок. Все это создало серьезное, даже ужасное положение.

“Мы, немногие, выступали против всего мира”. При та­ких положениях только мощное развитие всех местных ресурсов может помочь, поскольку помощь здесь вообще возможна. Люди 1848 года видели, как великая новая идея переходила из страны в страну, подобно лесному по­жару, но люди 1871 года видели вокруг себя только вра­гов и умирающих друзей. Первый период был периодом революционного прилива, а второй — периодом контрреволюционного отлива.

Бакунин, оставшись один, возобновил борьбу против царя. Дон Кихот, как он сам себя назвал, истинный чело­век 1848 года, как мы должны его называть. Кропоткин был уже свидетелем жестоких форм этой борьбы, исхода которой не могли решить энтузиасты “хождения в народ”.

Террор убил царя, убил также всех террористов. Он оказался неспособным помешать тирании длиться еще дол­гие годы, вплоть до 1905 и 1917 г.г. Все это породило в душе Кропоткина, при всем его оптимизме и душевной бодрости, очень горькое и болезненное жизнеощущение.

Он правильно предвидел уже в 1914 году, что при таком положении на долю народов Европы выпадут жес­токие страдания и реакция. Он находил утешение в том, что отдавался самой интенсивной работе в местных орга­низациях, в децентрализации и в духе солидарности, ко­торый обычно, всего сильнее бывает в местных организациях. На этот дух солидарности он и возлагал надежды, считая, что именно он проделает все эти чудеса немедлен­ного создания коммунистического порядка, интенсивной местной агрикультуры и местной добровольной работы во всех областях прогресса. Он потерял надежду на всеобщ­ность борьбы и уверовал в древнейшую форму связи между людьми, в связь между дружественно настроенными соседями…
Был ли он прав?

При нынешнем положении вещей имен­но эти местные связи слишком часто разрываются, и гораз­до более прочные отношения связывают людей одинаковых взглядов и интересов на огромных пространствах и в разных странах. На это и возлагают свои надежды многие. Годы 1880-1930 лежат теперь перед нами, как позднейший период истории. Мы были свидетелями событий этих лет и начинаем понимать работу его внутренних движущих сил, благодаря обилию источников для изучения этого периода. Была ли идея Коммуны важным фактором в соци­альных чаяниях? Я думаю, что нет.

Государство, мягкое и пассивное, в течение либерально­го периода до 1870 года, чудовищно выросло после него, а идея самоуправления пошла на примирение с государст­вом. Местные и центральные власти поделили между собою сферы авторитарного управления. Это был период колониальных завоеваний, империализма. Этот дух пре­обладал также в малых единицах, например, местные, муниципалитеты Лондона превратились в “великий Лон­дон”, в территорию муниципального совета лондонского округа 1889 года. Маленькие национальности стремились стать национальными государствами и получили самостоя­тельное государственное бытие после войны в 1918 и сле­дующих годах.

Эти государства стали насаждать местную промышлен­ность не в идиллическом гармоничном духе кропоткинской “промышленной деревни”, самодовлеющей и дружественной по отношению к своим соседям, а в качестве средств увеличения своей государственной власти с целью дальнейшего роста и завоевания власти над своими более слабыми соседями и соперниками.

Децентрализация, таким образом, создала нечто проти­воположное солидарности и умножила причины трении и напряженности. Надежды на улучшение заключаются в восстановлении солидарности, в федерации более крупных единиц, в разрушении новых местных барьеров и ограни­чении, в коллективном контроле недр земного шара, естест­венных богатств и других преимуществ.

Хотя возможно механически выращивать зерно и фрук­ты в оранжереях, при искусственном свете и тепле, даже и в наиболее бесплодных северных районах, однако, это способ, к которому могут обращаться поневоле только люди, отрезанные от всего остального мира. Этот способ требовал бы много методических усилий и предполагал бы существование очень странного мира, подразделенного на много районов, еще более отчужденных друг от друга, чем современные европейские государства.

В этих районах люди работали бы в очень различных условиях природы, климата. Общим для всех было бы состояние неравенства, которое привело бы к соответствую­щему напряженному и враждебному настроению и никогда не создало бы ничего, приближающегося к анархизму. Бо­юсь, что предвидение Кропоткина не отвечало подлинному духу и тенденциям периода J 880-1930 годов, который еще продолжается. Социалистический дух стремился к универ­сальности и солидарности до тех пор, пока не был преодо­лен националистическими интересами в социализме, по­рожденными районным, парламентарным, избирательным и тред-юнионным социализмом каждой страны. Анархизм, единственный защитник солидарности всего человечества, также стал терять интерес к нему, устремившись к индуст­риально-деревенской атомизации человечества, пропове­дуемой Кропоткиным.

Элизе Реклю, всю свою жизнь стоявший за анархический коммунизм, никогда не пытался идти в направлении, взя­том Кропоткиным, как не делал этого и Малатеста, да, в сущности, и никто, за исключением очень многочисленных, безоговорочных и нерассуждавших сторонников Кропот­кина, которые считали анархизм воплотившимся в его учении.

Мерлино был первым, открыто выступившим с критикой этого учения в ноябре 1893 г., но его арест в Италии в январе 1894 положил конец его анархической пропаганде. Присматриваясь ближе к старым изданиям, можно заме­тить, что особые идеи Кропоткина, перечисленные выше, редко осуждались, редко подвергались сомнению, но зато и редко полностью принимались независимыми писателя­ми. В самом деле, все, что он говорил, всегда бывало свя­зано со столькими хорошими идеями, что отвержение этих идей всегда воспринималось, как попытка обнаружить их слабые стороны.

Я думаю, что довольно точно изображу действительное положение в следующих словах: многим мнения Кропот­кина казались не подлежащими сомнению истинами, а другим представлялось нежелательным поднимать вопро­сы, чтобы не ослабить огромное влияние, какое оказывали личность, талант и преданность его своему делу. Кроме того, многие думали, что было просто невозможно ожи­дать, что он изменит свои взгляды под влиянием критики.

Все это создало в конце 80-х годов период передышки в анархическом движении. Эта передышка не была повсе­местной, но охватила значительную площадь нашей дея­тельности. Несогласные элементы почувствовали себя вне движения, ожесточились и стали подчеркивать пункты разногласий, так как лишь в редких случаях к ним протя­гивалась дружеская рука.

Коллективистический анархизм, как он представлен был тогда многими членами старой испанской организации, английскими анархистами, вроде фракции старых членов социалистической лиги 80-х годов, Иоганном Мостом и его товарищами в германском движении в Лондоне и Соеди­ненных Штатах в 80-х годах, Густавом Ландауером и другими в новом германском движении начала 90-х годов, — был безжалостно отметен в сторону коммунистами-анархистами, которые считали своим долгом вывести из упот­ребления то, что они считали устаревшей верой.

Та же самая атака по всей линии была направлена про­тив остатков организации. На другом фланге анархизма были выдвинуты индивидуалисти­ческие требования на коммунисти­ческой основе — и отвергнуты. Здесь также методы борьбы выдвинулись на первый план за пределы линий морали, начертанных коммуниста­ми-анархистами. Отсюда возникла жестокая полемика: здесь Мерлино и Кропоткин стояли плечом к пле­чу, тогда как Элизе Реклю и Поль Реклю выдвинули более широкое понимание задачи. Короче, в то вре­мя, как все эти оттенки анархичес­ких взглядов могли бы образовать широкий и разнообразный фронт, на самом деле, получилось дробление на множество враждую­щих фракций, считавших необходимым опровергать точку зрения всех других фракций.

По причине этих расколов первомайское движение ока­залось совершенно бессильным во Франции после 1890 года, но оно было внушительным, благодаря генеральной стачке в испанской Каталонии (1890, 1891) и попыткам сотрудничества анархистов и революционных социалистов в Италии (1891).

Акты насилия и покушения на частную собственность во Франции имели двоякое происхождение — деятельность искренно убежденных экспроприаторов, в роде Дюваля (1885), Пини (1887-1889) и других, и месть за полицейские и судебные жестокости, за дурное обращение с заключен­ными, ссылки, казнь человека, который никого не убил (Вальян) и тому подобные действия властей, вызвавшие ожесточение и жажду мести (1891-1894).

Это относится также к таким актам в Испании, которые возникли под влиянием казни херецких рабочих, истязаний первых заключенных в тюрьме Монтжуих и т.п. (1893-1896). Подобным же образом и режим Криспи в Италии своими жестокими репрессиями вызвал несколько попыток мести, например, после кровавых репрессий в резуль­тате Миланского восстания 1898 г., монтжуихских пыток 1896-7 г.г. и других актов жестокости. То же относится к целому ряду покушений в Германии и Австрии (1882-83), за исключением очень немногих случаев убийств, совер­шенных по инициативе отдельных лиц в 1882 и 1883 г.г. Все покушения анархистов могут быть отнесены именно на счет таких причин — возмущение против жестокости в большинстве случаев, действия же в связи с индивидуаль­ными экспроприациями — только в немногих случаях.

Среди народных движений некоторые выделяются сво­ими значительными размерами — бельгийские бунты осе­нью 1886 г., великое социальное брожение по всей Италии, особенно в Сицилии зимой 1893-4 г.г., движение херецких рабочих в январе 1892 г., хлебные бунты от Фогии до Милана весной 1898 г., бунты лондонских безработных в феврале 1886 г. Упомяну также большую политическую генеральную стачку в Бельгии в 1893 г. и генеральную стач­ку в Барселоне в 1902 г., затем “красные недели” в Барсе­лоне в июле 1909 г. (предлог для судебного убийства Фран­циска Феррера) и в Анконе, а также в городах Романьи в июне 1914 г., где Малатеста опять выступал в роли бойца.

Имели место также огромные стачки, вроде стачки лон­донских грузчиков в 1889 г., и много затяжных стачек во Франции, руководимых синдикалистами. Во всех этих трудных испытаниях анархисты и анархисты-синдикалис­ты внесли свою долю усилий, опасностей, лишений и по­терь, но все это не привело к подлинному, широкому рево­люционному движению. Чем дальше, тем больше социалис­ты и их реформистские рабочие организации оказывались решающим фактором. Этим объяснялся недостаток широ­кой поддержки и бесплодность многих начинаний, вызы­вавших большие надежды. Это влияние политического социализма и рабочего ре­формизма начинается с конца восьмидесятых годов, когда анархисты, настаивая на ненужности организаций, на са­мом полном осуществлении свободного коммунизма и при­менении исключительно революционных методов, устано­вили такую степень ригоризма, которая была недоступна и непонятна средним передовым рабочим, как раз в то время, около 1890 г., переживавшим острое недовольство и социально самоопределявшимся.

Плоды этого были пожаты и использованы политически­ми социалистами. Только тогда, как это показали англий­ские забастовки 1889 г. и знаменитое первомайское выступ­ление 1890 г., рабочие большей части Европы пришли в состояние небывалого возбуждения, стали выходить на демонстрации невиданными ранее массами и в самых захо­лустных местностях.
Но как раз в то время, как я уже сказал, анархисты меньше всего имели связей с этим движением (кроме Испании), а политические социалисты, — чьи два между­народных конгресса в Париже в 1889 г. оказались такими недоносками, — монополизировали и использовали настро­ения и интересы рабочих.

Но они зашли слишком далеко и вызвали протест в своих собственных рядах. Так называемые “независимые” (левое крыло) социалисты появились в Германии, Гол­ландии и в Дании в то время как во Франции наиболее рабочая фракция политических социалистов, аллеманисты и многие синдикаты, отвернулись от своих политических лидеров и создали антипарламентарное и чисто социалис­тическое течение.

Лучшие элементы покинули политические партии в нача­ле 90 годов. Сначала они подчеркнули свою преданность революционной социал-демократии и бескомпромиссному марксизму, но Энгельс, полностью стоявший на стороне крупнейших вождей, высказался против позиции отколов­шихся. Эти группы отколовшихся представлены в Голлан­дии Ф. Домелой Ньювенгаусом и Хр. Корнелиссеном, в Германии — Вильгельмом Вернером, Паулем Кампфмеером, Густавом Ландауером и другими, во Франции — Фернандом Пеллутье, анархистом, деятельно ведущим работу в синдикатах при помощи решительных людей, вы­ходцев из всех социалистических фракций, вырвавших организованных рабочих из лап парламентских лидеров, воображавших себя их прирожденными господами.

Италия была вне этого хода со­бытий. Там свободные и энергичные анархисты типа Пиетро Гори и Лу­иджи Галлеани, присоединили луч­ших из социалистов к анархизму. Затем наступили годы реакции (1894-1896), а позднее, в 1897 г., Малатеста, вернувшись в Италию, снова убедил анархистов повсюду вести совместную прямую пропа­ганду. Снова возникли хлебные бун­ты периода 1898 года и пришли го­ды репрессий, пока Бреши не совер­шил цареубийство, после чего летом 1900 года, были восстановлены бо­лее нормальные условия. Пропаган­да развивалась до 1914 года, когда “красная неделя” в Романье, а вскоре после того — кампания социалистов-интернациолистов в пользу войны не создала новое положение.

В Голландии либеральный социализм, как назвал его Ф. Д. Ньювенгаус, или революционный коммунизм, как пред­почитал именовать его Корнелиссен, стал делать реальные успехи, хотя социал-демократы основывали свои организа­ции повсеместно рядом с организациями анархистов. Нес­колько лет спустя, в Швеции также появился так называе­мый “молодой социализм”, обязанный своим возникнове­нием главным образом работе синдикалистов. Он стал рас­пространяться и пускать корни, жить своей независимой жизнью и процветать. Такое же движение стало разви­ваться в Норвегии, но в значительно меньшем масштабе, и когда в 1889 году в Дании возникла оппозиция, это дви­жение умерло.

В Германии независимые разделились на революционных социал-демократов, постепенно втягивавшихся обратно в старую партию, и на независимых анархистов, среди кото­рых пользовались влиянием идеи Дюринга о коллективис­тическом анархизме и их собственные независимые взгля­ды. Самым замечательным представителем их был Густав Ландауер. Из независимых же образовалась группа ком­мунистов-анархистов, вроде Бернгарда Кампфмеера, ко­торый был пламенным сторонником идей Кропоткина, из­ложенных в книге “Хлеб и Воля”.

В течение нескольких лет продолжалось сотрудничество двух последних групп, представленных берлинским “Соци­алистом”, издававшимся Ландауером, но в 1897 году ком­мунисты-анархисты пошли своим собственным путем, а Ландауер — своим. Этот путь привел Ландауера близко к Прудону и заставил его заинтересоваться в непосредствен­ных анархических достижениях (в жизни, поведении и работе), как это показывает создание им в 1908 году Социалистического Союза, его новые статьи в “Социалис­те” (1909-1915), его немецкая книга “Призыв к социализ­му” (1911) и т.д.

Это была попытка совершенно независимого либертарного мыслителя. Такою же независимостью отличалась деятельность Вильяма Морриса в Лондоне в течение пе­риода 1883-1890 годов его жизни, особенно в Социалисти­ческой Лиге (1885-1890). Об этом свидетельствуют “Коммонвил”, его знаменитая утопия “Вести Ниоткуда” и много других произведений того периода. Оба они, Моррис и Ландауер, очень хорошо знали Кропоткина и его взгляды, но ни один из них не разделял его надежд на немедленное самопроизвольное рождение коммунистического анархиз­ма, которое Кропоткин считал возможным и желательным и в защиту которого он горячо выступал, а многие из его сторонников надеялись даже увидеть еще при жизни. Оба они, Моррис и Ландауер, считали такую моральную и ин­теллигентную подготовку необходимой для того, чтобы такие идеи могли осуществиться и получить прочное су­ществование. Таково также было и осталось мнение Малатесты, которое, я думаю, разделяется и всеми серьез­ными современными анархистами.

Итак, в Германии Ландауер и его друзья пошли своим путем, а коммунисты-анархисты — своим. Но постепенно независимые и чисто социалистические синдикаты объеди­нились в Германии в группу, организованную Фрицом Катером и другими. Эта группа, со­чувствующая французскому, рево­люционному социализму, после вой­ны познакомилась, главным обра­зом, благодаря Рудольфу Рокеру, с анархизмом, и с тех пор стала со­действовать распространению анар­хизма в своих рядах путем многих изданий, рекомендовавших истори­ческое и теоретическое изучение анархизма. В качестве горячих по­клонников личности Кропоткина, они издали много его произведений, но не были такими безусловными сторонниками идей “Хлеба и Воли”, как германские коммунисты-анархисты. Они пере­вели утопию Пуже, изданную в 1909 году, и упомянутую выше, и она лучше всего отвечала их программе, их чая­ниям и надеждам.

Во Франции период 1886-1894 годов был временем появления разнообразнейшей массы анархистов и сочув­ствующих, активистов, пропагандистов и писателей, сре­ди которой было много интеллектуальной и артистической молодежи, поэтов и артистов. Эти группы оказывали кос­венное влияние на тех рабочих, которые уже отворачива­лись от политического социализма и становились в сторону синдикализма.

Но период покушений, годы 1892-94 причинили много потерь вследствие казни, ссылок на каторгу, осуждений в тюрьму и изгнаний. Потерь было так много, что летом 1894 года, после смерти Карно от руки молодого итальян­ского пекаря Санте Казерио, после исключительных за­конов, наступил период истощения сил.

Хотя полное уничтожение движения (путем задуманных высылок в Африку) было предотвращено, благодаря оправдательным приговорам на большом процессе 30-ти, все же оставалось сознание, что все эти события не подняли народ на выступления.
Зимою 1894-95 изгнанники, находившиеся в Лондоне, собрались для обсуждения нового положения. Некоторые из них, в том числе Эмиль Пуже, редактор очень популярной анархической газеты в Париже “Le Pere Peinard” (1889-94) стояли за возобновление рабо­ты среди синдикалистов, где Фернард Пеллутье, сам бывший анар­хист, подготовил для них доброже­лательный прием.

Однако, другие синдикалисты, пришедшие из рядов политических социалистов и бланкистов, также присоединились и стали влиятель­ными. Таким путем неизбежно на­ступил момент, когда, при всем большом таланте, энергии и воле Пуже и других анархи­стов, работавших в Генеральной Конфедерации Труда, они оказались менее способными работать для анархизма среди синдикалистов, чем они рассчитывали и чем принято было думать.

Это привело к суровым суждениям о синдикализме со стороны многих анархистов, когда первые радости работы в массовых организациях поблекли. Разумеется, прежде существовали и чисто анархические синдикаты, вроде син­диката столяров. В синдикатах, куда входили рабочие одной и той же специальности, но различных социалисти­ческих взглядов, естественно, люди выдвигались благодаря своим личным качествам и трудолюбию. Таких работоспо­собных людей с течением времени создалась целая группа, и они отличались друг от друга не менее, чем члены какого-нибудь парламента. Здесь была рабочая дипломатия и рабочий парламент скорее, чем организация, воодушевлен­ная подлинно революционной волей.

Джемс Гильом, из Юрской Федерации, вернулся к работе в 1903 или 1904 году и посвятил все свои силы и знания работе среди синдикалистов, а также поднял деятельность синдикалистов в разных частях Швейцарии. Но за­стойный характер фран­цузского синдикализма становился все более оче­видным и был подвергнут критике Луиджи Бертони, более 30 лет состоявшим редактором женевских га­зет “Reveil” и “Risveglio,” также доктором Пьеро, в настоящее время состоя­щим издателем “Plus loin” (Париж), затем в брошю­рах, которые издавал Жан Грав и которые были про­должением старого “Revolte” 1879 г., и многими дру­гими.

В течение всех этих лет анархисты имели свои собственные газеты “Temps Nouveaux,” “Libertaire,” “L’anarchie.” Произведения индиви­дуалистов печатались под редакцией Э. Арман, но перемена, происшедшая вскоре после дела Дрейфуса, была одной из причин, почему прежнее преобладающее влияние их дви­жения, существовавшее с 1892 до 1894 года, никогда уже более не возрождалось.

Элизе Реклю, которого вынудили жить в Брюсселе после 1894 года и который умер в 1905 году, оставил по себе большой пробел в движении, а влияние Кропоткина, за время его долгого отсутствия, стало ослабевать. В анар­хической литературе было больше рутины и повторений, чем оригинальности в течение всего периода до 1914 года, и писатели уже предчувствовали катастрофический пере­рыв в свободной интеллектуальной жизни.

Что касается Англии, то слабые силы остатков Социа­листической Лиги и группы “Фридом”, организованной в 1886 году Кропоткиным, доктором Мерлино и англий­скими товарищами, объединились в 1895 году, но посто­янная мирная пропаганда, вплоть до 1914 года, имела очень узкие границы в смысле силы и распро­странения, хотя ежемесячная газета “Фридом” выходила непрерывно (1886-1927).

Кропоткин оказал ей некоторую помощь, но он постепенно все более уходил в свою русскую работу, в русские газеты анархистов-комму­нистов группы “Хлеб и Воля”, в ра­боту и исследования. Он погрузился в изучение Французской Революции и русской революции 1905 года, на­глядно изображавшейся перед ним во всех формах благодаря посетителям, письмам и газетам. Анархизм открыто пропагандировался в России в течение некоторого времени, и движение стало постоянным благо­даря работе значительного числа активных групп. Мне не приходится здесь объяснять, что в России существовали другие тенденции рядом с тенденцией близких друзей Кро­поткина. Среди них нужно отметить Черкезова, Шапиро и Гогелия, и существовали различия во взглядах, главным об­разом по основным вопросам тактики.

В те годы идеи Л. Н. Толстого находили сторонников по всей Европе и его критика государства, насилия и войны оказывала значительное влияние на общественное мнение. Его голос также умолк в мрачные годы, предшествовавшие войне.

В Соединенных Штатах движение, после Чикагской трагедии 11 ноября 1887 года, прошло через сильную депрессию, только Дайер де Лум, Вильям Холмс, Иоганн Мост, Роберт Райцель (издатель детройтского “Arme Teufel”) и некоторые дру­гие остались верными. Молодая группа, в которой стоял доктор Мерлино, стала издавать в 1892 году “Solidarity” (Нью-Йорк). Итальянская группа, которой также помогал Мерлино, начала выпускать “Grido degli Oppressi”, испан­ские товарищи еще раньше основали “Despertar”. “Freiheit” продолжала выходить. Некоторые другие немецкие газеты, по большей части стоявшие в оппозиции к Мосту, также существовали уже в то время. Эмма Гольдман и Александр Беркман были тогда в оппозиции к Мосту. Беркман лично напал в Питтсбурге на Крика, директора Карнеги, и ударил этого крупнейшего представителя капитала. Это было в дни очень трудной забастовки, привлекшей к себе симпатии рабочих, но не на­долго заинтересовавшей инертные массы, давшие повесить чикагских анархистов, подобно тому, как 10 лет спустя они позволили казнить на электрическом кресле Сакко и Ванцетти.

Беркман провел в тюрьме не­сколько ужасных лет, но покинул тюрьму духовно не сломленным и возобновил свою деятельность в од­ном из главных течений движения, непрерывно развивше­гося после своего возрождения в 1892 году. Я помню длин­ный ряд прекрасных газет: “Agitator,” “Solidarity,” Firebrand,” “Free Society,” “Mother Earth,” “Discontent” и другие, а также газету индивидуалистов “Liberty” (В. Р. Таккер, 1881-1907). Помню также влияние человечности Уолта Уитмена и его друзей, “Conservator” в Кемдене, Нью-Джерси, газеты о личной и половой свободе, “Lucifer” и другие газеты анархистов — сторонников единого налога (“Twentieth Century”), около 1890 года. Помню их разра­ставшуюся борьбу за высокие цели. Помню также работу итальянских анархистов на протяжении многих лет, начи­ная с 1895 года в “Questione Sociale,” (временно издавав­шейся также Малатестой) и “Era Nuova,” “Cronaca Sovversiva,” “Аврора” (1903-1919) и так далее. Педро Эстев и Луиджи Галлеани были здесь наиболее крупными фигу­рами.
Но выше всех вершин в области либертарного чувства и художественной красоты стояла Вольтерина де Клейр (1866-1912), впервые вдохновленная чикагской трагедией и идеями Дайера де Лума. Ей принадлежит незабываемая заслуга в том смысле, что в своей лекции об анархизме, прочитанной в Филадельфии в 1902 году, она выступила в защиту ра­венства всех направлений анархиз­ма. Эта широта ее взглядов объек­тивно ставит ее, по моему мнению, выше даже самых верных и энер­гичных сторонников единой и един­ственной доктрины, пренебрежи­тельно относившихся ко всем дру­гим толкованиям.

В Италии очень много молодых и активных элементов выступили на первый план. Из них упомяну Пьетро Гори, Этторе Мулинари, Луиджи Фабри, Паоло Шикки, Эдуарда Ми­лана (последний был немного старше) и т. д. С 1913 года до июня 1924 года Малатеста еще раз организовал широ­кую кампанию пропаганды, издавал газету “Volonta” (Ан­кона) и был душою движения в Романьи, которое усилиями реформистов было доведено до поражения.

В Испании, после казни в Монтжуихе, после пыток и высылок заключенных в Африканскую каторгу, после из­гнания многих активистов (испанской национальности) в Англию, в 1897 году, в защиту прав человека был органи­зован ряд непрерывных кампаний усилиями Жуана Монтсени (Федерико Уралес), в настоящее время состоящего издателем “Revista Blanca” (Барселона) в Мадриде и своих собственных газет.

Оставшиеся в живых заключенные из Монтжуихской тюрьмы 1896 года, участники бунта в Херене 1892 года и жертвы преследований Мано Негро 1882-83 годов были, наконец,- освобождены. Рабочая Федерация (анархическая) была вновь основана в 1899 году, и Барселонская Гене­ральная стачка 1902 года стала самым крупным событием в жизни труда того времени.
В анархической печати, помимо Ансельмо Лоренцо, всег­да на первом плане был также Рикардо Мелло, один из первых прудонистов, в то время бывший убежденным кол­лективистом. Он был одним из последних, согласившихся воспринять коммунизм, но и после того он продолжал отстаивать равноправие всех подобных экономических концепций и доказывал невозможность предвидеть форму организации людей в будущем обществе. Он настаивал на том, что преждевременно установленные решения эконо­мических вопросов окажутся бременем для будущего. Не было человека, который тверже стоял бы за свои убежде­ния, чем Мелло, но именно по этой причине он считал необ­ходимым уважать мнения других и требовал такого же уважения к своим собственным убеждениям.

Сильное движение развилось в Аргентинской республике. Его происхождение можно проследить вплоть до 60-х годов. Оно пережило влияния французского, испанского и итальянского социализма и анархизма. Малатеста ак­тивно выступал там, также Пьетро Гори, Жозе Прат и много других активистов из Испании. Здесь коллективисты и коммунисты научились, в 80 годах, жить бок о бок.

Проблема организаций широких масс в новой стране была правильно поставлена на обсуждение — не сверху, а с низов, с действующих групп, сформировавшихся под влиянием местных условий, вступавших в сношения между собой и сотрудничавших друг с другом, когда к тому пред­ставлялся случай. Во многих отношениях Аргентина была’ той страной, где анархическая пропаганда и деятельность среди рабочих шла рука об руку, ибо многие из тех вопросов, которые всех нас тяготят в Европе, здесь не существовали.

Постепенно авторитарный социализм и здесь стал рас­калывать рабочих, влияние иностранных капиталистов стало свирепым. В наши дни, в сентябре 1930 года, благо­даря этому влиянию возникла та военная диктатура, кото­рая уничтожила или, лучше сказать, принудила к вынуж­денному молчанию самое цветущее из современных анар­хических движений. Такое положение не может долго длиться.

На Кубе, где анархизм, ввезенный из Испании, развивался, начиная с 80-х годов, это движение также подвергается теперь ударам диктатуры Мачадо, как ар­гентинское движение — под ударами Урибуры. В довоенные годы наиболее верны­ми выразителями ан­архизма были люди вроде Малатесты, Ф. Домелы Ньювенгауса, Густава Ландауера, Луиджи Бертони, Луиджи Галлеани, Алек­сандра Беркмана, Эм­мы Гольдман и дру­гих, рядом с Кропот­киным, которого пло­хое состояние здоро­вья и русские дела удерживали несколько вдали от активной ра­боты. Были также анархисты, целиком слившиеся с синди­калистами и потерявшие веру в прямую анархическую борь­бу и интерес к ней. Таковы были Эмиль Пуже, Джеймс Гильом, а также Хр. Корнелиссен, который никогда не имел такой веры, но готов был придти к соглашению и действо­вать вместе с революционными коммунистами и коммуни­стами-анархистами. Были также молодые образованные анархические мыслители, главным образом во Франции и Италии, от которых можно было ожидать некоторого со­действия подлинному прогрессу в области идей.

Однако, нельзя пройти молчанием тот факт, что ни один из всех этих талантов не подал сигнала тревоги против двух тенденций в общем анархическом движении — про­тив рутины и специализации. Рутина была здесь налицо в том смысле, что теперь мы имели несколько превосходных книг, много хороших брошюр, жизнеспособные газеты с постоянными редакторами и регулярно платившими под­писчиками, хорошими ораторами, устраивали иногда кон­грессы и даже, после Конгресса 1907 года в Амстердаме, — организовали Анархический Интернационал.

Это удовлетворяло многих, и такое положение сохра­нялось автоматически из недели в неделю, из года в год. Это была жизнь в спокойствии и удовлетворении, которые годились бы для консервативной партии, но не могли иметь большого значения для анархизма, для живой идеи, которая никогда не может успокоиться на лаврах прошлого, на результатах, описанных в старых книгах или на резолюциях минувших конгрессов.

Слишком мало оставалось дела, и это создало специали­зации — антисиндикализм, антимарксизм, антимилита­ризм, неомальтузианство и сексуализм, натуризм, самый крайний индивидуализм, экспроприационизм и жизнь за пределами общества, уединение в вегетарианских и других маленьких колониях и проч.

Одним словом, возникло множество специальностей, по­глотивших тех, кто ими интересовался, и лишивших широ­кое движение их содействия. Другим источником смуты было то, что эти люди стремились внести свои специаль­ные интересы в широкое движение. Коротко говоря, все эти виды деятельности, среди которых были превосходные формы движения, создали видимость того, что все очень заняты в нашей среде. А между тем, мы мало заботились о подлинных задачах этого периода, когда война 1914 года, наряду с технической подготовкой, подготовлялась также идейно тысячами открытых и скрытых путей.

Налицо был также возродившийся культ национализма, порождение ложного и грубого индивидуализма и прекло­нения перед энергией, постоянного усиления вражды и предрассудков среди больших народов, смеси различных социалистических взглядов с хорошими и плохими качест­вами наций, как будто каждый француз был либертером, а каждый немец — сторонником авторитарного начала.

Свободомыслие подрывалось философией Бергсона, под­готовкой фашизма произведениями Маринетти в искусстве (футуризм) и Жоржа Сореля в социальной политике, — этого человека, который оскорбил казненного Франциско Феррера. Анархисты недооценили всего этого, отметая все в сторону с презрением или не замечая этих тенденций. Они считали, что все эти явления их не касаются. Можно сказать, что они систематически подвергались влиянию господствовавших в Европе идейных течений и морально отравлялись ими в течение десятилетия, предшествовавшего войне.

Как раз в это время, после обратившего на себя внима­ние всего мира разоблачения милитаризма, благодаря делу Дрейфуса, после разоблачения империализма в результате жестокого и вероломного сокрушения южно-африканских республик властью британских капиталистов, началась борьба в огромном масштабе между властью, пойманной на месте преступления, и человечеством. Власть, под влия­нием угрозы, стала искать спасения в войне, когда все лучшие элементы человечества начали презирать власть.

Для свободы приблизился тогда час, когда можно было принять вызов и повести борьбу в крупном масштабе с большим шансом на успех, ибо люди были действительно морально возмущены против власти в те годы с 1898 до 1901, когда они каждый день убеждались в том, что власть может жить только жестокостью и преступлением.

Но этого не случилось по настоящему, а наоборот: после того, как маленькие бурские республики были задушены, большие государства стали выказывать свои симпатии к маленьким европейским народам, сообразно со своими особыми интересами и военной политикой. Некоторые анар­хисты увидели в этом тенденцию к децентрализации и федерализму и были совершенно счастливы.

Всеми путями человечество подвергалось тогда одураче­нию. Государственная власть и милитаризм, столь опозо­ренные несколько лет тому назад, были реабилитированы. Национализм с жестокой уверенностью и твердостью пода­вил интернационализм. Например, трения среди француз­ских синдикалистов, руководимых Жуо, и немецкими ре­формистами-синдикалистами, руководимыми Легиеном, ед­ва ли были менее острыми, чем вражда между француз­скими и немецкими правительствами.

Война считалась роковой неизбежностью даже среди анархистов, вроде Кропоткина. До последнего момента ее рассматривали здесь, как глупость и преступное безумие. Затея казалась до такой степени нелепой, что ее считали невероятной и даже невозможной. Так смотрел на дело, между прочим Малатеста. Войну считали также чисто буржуазным делом, не представлявшим никакого интереса для социалистов и анархистов, как будто могут быть спе­циально буржуазные землетрясения, буржуазные эпидемии и тому подобное, безопасные для рабочих.

Так произошло то, что несмотря на всю напряженность международных отношений, — как раз в августе 1914 года, когда началась война, международный социалистический конгресс (моральным главою которого был бы Жорес, под­ло убитый 31-го июля) имел состояться в Вене, а интерна­циональный Анархический конгресс имел быть в Лондоне.

Эти две даты являются осязаемыми доказательствами того, как далеки были от действительности и социалисты, и анархисты в решительные часы надвигавшейся мировой катастрофы.

Я не могу войти здесь в подробное обсуждение этого рокового довоенного периода 1901-1914 г.г. Приведенный выше очерк может объяснить, почему я думаю, что мы, анархисты, все без исключения, не стояли на высоте задачи, лежавшей тогда на нас. Мы должны были понимать, что наше дело может прогрессировать лишь в либеральном, гуманитарном мире, способном развивать здоровые и пол­ноценные элементы, которые могли бы расширить и укре­пить наши слабые ряды, — а не в мире, отравленном реак­цией, огрубевшем и гниющем, каким мир представляется сейчас, после возрождения авторитарной власти в 1931 году.

Война застала нас совершенно неподготовленными. Каж­дый оказался предоставленным самому себе и должен был действовать так, как он думал и де­лал в течение многих лет до войны. Кропоткин и его друзья поступили так, как говорили и писали и как они думали в течение многих лет. Малатеста оставался подлинным интернационалистом, каким он все­гда был с 1871 года. Также посту­пили Себастьян Фор во Франции, Бертони в Швейцарии, Луиджи Галлеани и Эстев в Соединенных Штатах, Лоренцо в Испании, Ландауер в Германии, Ньювенгаус в Голландии, Эмма Гольдман и Беркман в Соединенных Штатах, Томас Килл в Англии, а также русские и другие товарищи во мно­гих странах.

Позднее победа большевиков опять внесла раскол в анархическое движение. Одни из анархистов соблазнились, а другие сохранили ясность мысли. Потом пришли годы очень близких, по-видимому, возможностей для анархистов в Италии (1919-1921) и в Испании (приблизительно в тот же период и немного позднее).

В обоих случаях это было положение, когда сотни тысяч людей можно было побудить к действию, а миллионы дру­гих, руководимых политическими социалистами, остались пассивными, прошли мимо этой возможности действовать и, таким образом, дали возможность возникнуть самой гру­бой диктатуре — Муссолини и итальянскому фашизму, а также испанской Директории, возглавлявшейся генералом Примо де Ривера. И до сих пор еще цепи, которыми скова­на Италия, держат в неволе великую и свободомыслящую нацию.

Привели ли все эти события анархистов к пониманию того, что, быть может, традиция и рутина не могут осво­бодить от необходимости постоянного исследования, новой творческой работы, которая должна привести нас в сопри­косновение с событиями этого жестокого и авторитарного века, так страшно отличающегося от либерального XIX века, от радикального столетия, когда наши идеи росли и распространялись? Мы не можем исправить это положе­ние, открыв доступ для авторитарного духа и позволив ему проникнуть в наши ряды, как это делают платформисты и им подобные. Мы можем улучшить положение, по моему мнению, только путем возобновления связей с еще не про­будившимися, а также с распыленными и отошедшими в сторону либеральными и гуманитарными резервами че­ловечества.

Эти резервы существуют, они стонут под ударами этого жестокого, механизированного, огрубевшего века. Они все же могли бы восстать и придать либеральный поворот так же и этому веку, как это сделали их предки 100 лет тому назад. Ведя борьбу при Робеспьере, при Наполеоне и в эпоху клерикальной реакции с 1792 до 1813 года, они дали XIX веку период с 1830 до 1901 года.
Теперь, как и тогда, радикальное движение должно стать универсальным. Анархический мир не должен унизить свое достоинство, если анархисты хотят быть в первых рядах движения, подобно Прудону, Бакунину и Реклю в их вре­мена. Отравленная атмосфера должна быть освежена чис­тым воздухом, иначе анархизм не сможет развиваться, когда все вокруг него гибнет.

В этом направлении, как мне кажется, перед нами много работы. Мы не сможем отстоять свои позиции и разви­ваться, если будем придерживаться рутины. Как ни лю­блю я изучать и записывать историю нашего движения, все же я делаю это не для того, чтобы видеть повторение старого, а для того, чтобы дать толчок движению вперед от прошлого.

Меньше всего может либертарное понимание искать от­дыха в какой бы то ни было момент движения и пред­ставлять себе, что оно достигло последней степени совер­шенства. Много хорошей работы сделано в прошлом. Я пытался набросать здесь историю этой работы, но еще много такой же работы лежит впереди. Движение подает надежды, оно идет в правильном направлении, но оно не должно топтаться на месте, как оно это делает, — по крайней мере, так мне кажется, — в настоящее время.