Революционный анархизм

Из уличной банды в революционеры: интервью с Койотом Акабо

Это интервью было взято зимой 2014 г. — вскоре после того, как давший его прибыл в штат Вашингтон после 16-летней отсидки в тюремной системе Невады. Загремел в 1997 г., в 19-летнем возрасте, на момент же выхода ему было 35. Уже на новом месте пребывания, в Олимпии, столкнулся с судами и арестами в связи с активным участием в антирасистской и антиполицейской борьбе. В материале он рассказывает о своем становлении как анархиста и организатора заключенных, а также просто о том, как остаться человеком в, казалось бы, совершенно бесчеловечных условиях. Также эта публикация может быть интересна и всем желающим просто посмотреть на реалии крупнейшей пенитенциарной системы мира глазами одного из ее заложников.

— Было бы любопытно, если бы ты описал свой опыт радикализации в тюрьме.

— Да, я не попал в тюрьму как анархист. Я попал в тюрьму как член банды. Я был в уличной банде, уличной банде чикано, и попал в эту банду, когда мне было 18 лет, потому что много времени проводил в детской колонии, а когда был в колонии для несовершеннолетних в южной Калифорнии и Колорадо, там заправляли банды, и было похоже, что если ты не являешься частью банды, ты никто. И если ты был никем, ты часто бывал козлом отпущения. Так что мне в детской колонии пришлось немало бороться, чтобы получить уважение и безопасность, чтобы люди не поимели меня. Вокруг меня всегда было влияние банд, поэтому и я попал в банду, когда вышел из малолетки.

Почти год спустя после того попадания в банду и примерно через 17 дней после того, как я вышел после 9-месячного пребывания в одной из худших тюрем в этой гребаной стране, я шел по улице в другом районе, который был, вероятно, территорией соперничества, пятеро парней из противоборствующей группировки пытались прыгнуть на меня, у меня был нож, и я пырнул одного из них. Так оказался в тюрьме. Можно сказать, самозащита, я бы так сказал. Большинство людей, которых я знаю, могли бы сделать что-то подобное, если бы 5 парней наскакивали на них. У меня должно быть право защищаться, верно? Тем не менее, в глазах ментов, судов и всего этого, это было преступление, связанное с бандой. Я отказывался говорить полиции о том, что произошло, поэтому они пытались обвинить меня в покушении на убийство. Парень не умер, он едва выжил, но — к счастью для меня и для него — не умер.

Меня признали виновным в нанесении повреждений с применением летального оружия и отказались от покушения на убийство, дали мне от двух до восьми, а затем добавили от двух до восьми за банду. Если это преступление, связанное с бандой, вы должны удвоить. Поэтому я попал в тюрьму с минимум 4 и максимум 16 годами. Большинство людей по этому приговору выходят через 6 лет. Я потерял свободу из виду и просто не парился, выйду когда-либо или нет. Стал институционализированным.

И поэтому, поскольку я был в банде, автоматически был введен в банды тюремные, и должен был заработать свой статус и репутацию в их рядах. На меня частично повлиял опыт детской колонии, но также я присоединился к банде в качестве способа восстания против общества, социального порядка. Я не знал об анархизме и подобных вещах, но анархистом был всегда, просто не знал, что это такое. Для меня это был единственный доступный момент, чтобы бросить вызов обществу и общественному порядку и просто стать частью контркультуры. Потому что банды во многих отношениях являются частью контркультуры, но не радикальной. В бандах так много дерьмовых аспектов, они столь разрушительны, столь капиталистичны и просто испорчены. Речь идет о доминировании, власти, это портит. В то время это был мой единственный доступный выход. Я не хотел работать и просто быть нормальным гражданином и соответствовать обществу, это был не я. Я не мог этого сделать.

Итак, я попал в банды, попал в тюрьму, попал в тюремные банды, и было много бандитских войн, и дерьмо продолжалось между разными бандгруппами, и другая группировка пыталась войти и захватить власть и победить фракцию, в которой я был. Так что та тюремная банда, в которой я был, распустилась. Она фактически прекратила свое существование, в чем мне повезло, потому что незадолго до конца я начал читать об анархизме. Начал заниматься активизмом в тюремной системе. Встретил там этого парня, его звали Икемба, он был из Сан-Франциско. Он подтягивал меня, давая мне читать книги, читать статьи и просто открывая глаза на настоящее дерьмо. И только мой опыт пребывания в тюрьме, наблюдение за тем, что действительно происходит, радикализировал меня во многих отношениях.

Ты находишься в состоянии постоянного давления и такого большого злоупотребления властью ментов и того, как устроена тюремная система. Я начал осознавать, что действительно происходит, и хотел внести в систему изменения. Я хотел сделать что-то, чтобы помочь всем заключенным, сделать их более жизнеспособными в нашей ситуации. Не сказал бы, что это реформистская организация, но в некоторых аспектах она могла бы быть изначально реформистской; для улучшения условий содержания заключенных. Позднее я начал думать больше с точки зрения упразднения тюрьмы.

В Неваде у нас не было твердой поддержки извне. Если вы посмотрите на все пенитенциарные системы во всех других штатах, у них есть группы поддержки, книги для заключенных, так много поддержки со стороны сообществ, у нас в Неваде не было ничего из этого. Это было кладбище, свиньи входили и убивали заключенных, заключенные умирали, просто из-за отсутствия лечения, заключенные убивали друг друга и совершали самоубийства.

Это было кладбище. Поэтому мы хотели добиться изменений, создать надежную сеть поддержки, хотели запустить информационный бюллетень для заключенных, мы хотели добиться контроля над тюрьмой, чтобы привлечь к ответственности этих свиней-убийц и начальника тюрьмы. Итак, мы начали это делать — и я, и этот товарищ Икемба, мы работали вместе, но в конце концов дошли до того, что не сошлись во взглядах по определенному вопросу, поэтому решили, что каждый будет делать свое дело, все время оставаясь активными и солидарными. Мое дело превратилось в анархизм и создание первого тюремного отделения Анархистского Черного Креста.

Поэтому он начал делать свое дело, и я начал делать свое, и мы вместе написали это письмо под названием «Привет с кладбища», и у меня кто-то его напечатал, там были печатные машинки. Но потом машинки изъяли, потому что кто-то вытащил из пишущей машинки металлический стержень и делал заточку. Этот человек был заключен в камеру с растлителем малолетних и убил его этим стержнем. После этого они изъяли все пишущие машинки из каждой тюрьмы в Неваде. В столовой, где их продавали, они первоначально стоили 200 долларов. Тамошняя дама знала, что их заберут, так что она сказала: «Мы начнем продавать их за 100 долларов», и люди стали покупать их, а потом пришли свиньи и конфисковали пишущие машинки у всех. Все ебнулось.

У меня все еще был друг, у которого была пишущая машинка, потому что это было до того, как парень убил сокамерника, поэтому у нас они еще не отобрали. Я отправил оригинал копии письма товарищу в Сан-Франциско, и она сделала 100 копий письма для меня и Икембы, отправив их нам обратно. Я получил эти бланки «Приветствия с кладбища», и у меня есть справочник ресурсов, который в основном представляет собой ресурсы для узников и различных групп защиты и мест, которые пытаются им помочь, и я стал отправлять эти письма: «Помогите нам, мы пытаемся создать сеть поддержки заключенных в Неваде, у нас ничего нет».

У нас не было никакой медицинской помощи. У нас не было никаких книг. Во всех штатах было так много книжных магазинов для заключенных, но они реально не отправляли книги в тюрьмы Невады. Нам нужны были книги и все ресурсы, которые мы могли бы получить. Я хотел радикализировать заключенных, хотел привозить книги, начинать учебные группы, не просто радикализировать, но просвещать их. Поэтому я начал рассылать это письмо и наткнулся на этот адрес, этот ресурс в южном Чикаго, названный АЧК-Чикаго. Был такой парень по имени Энтони, он занимался зин-дистро, я написал ему и спросил: «Что такое Анархистский Черный Крест? Что такое зины? Можете ли вы помочь мне с тем, что я делаю?» Он отправил мне некоторые зины по анархизму, как только я начал читать это и действительно понял что такое анархизм, это было как «твою мать, это мое, я чертов анархист!» Мы начали работать вместе, и он начал помогать мне, радикализировать меня, помогая создать собственную тюремную ячейку АЧК и все такое.

— Были ли какие-то тексты, авторы или отдельные лица, которые сыграли для тебя ключевую роль в этом процессе?

— Прежде чем я начал читать об анархизме, читал о «Черных пантерах». И я во многом был вдохновлен их примером, но они были маоистами, и я не был по-настоящему маоистом как таковым, это было то, к чему я не мог действительно относиться. Но когда я начал читать об анархизме, мог полностью идентифицировать себя с этим. Одной из первых книг, которые я когда-либо читал, были «Воспоминания заключенного анархиста» Александра Беркмана, мне книга понравилась. «Анархисты в Испанской революции» Дуррути, это было офигенно. Ну все зины: «Что такое анархизм?», «Азбука анархизма», «Принципы анархизма», Эмма Гольдман, Вольтарина де Клер, начал читать об анархистах Хеймаркета, Люси Парсонс, она чертовски классная.

— С какими препятствиями пришлось столкнуться, чтобы анархистская литература попала в тюрьму?

— Да, препятствия — хорошее слово, чтобы описать, что мне пришлось пройти. Я чувствовал, что свиньи, администрация государственной тюрьмы Эли, где я был, целенаправленно затрудняли получение литературы, которую мы хотели получить. Как будто они знали, лучше нас понимали, что знание — сила. И они не хотели, чтобы у нас было это знание, потому что не хотели, чтобы у нас была эта сила. Знаешь, это как быть рабом в этой стране.

Рабам было запрещено читать и писать. Потому что они хотели держать рабов в неведении, зная что если они держат их в неведении, они будут послушными. Так что это похоже на то же самое в тюрьме, они хотели, чтобы мы оставались невежественными. Они хотят, чтобы мы оставались в тупике, чтобы оставались с этим менталитетом банды, оставались зависимыми от наркотиков, ненавидели друг друга. Они не хотели, чтобы мы получили эти знания, которые нам нужны, чтобы дать силы. Поскольку как только мы даем себе силы, мы отнимаем силу у них. И они хотели сохранять эту власть над нами. Поэтому они устанавливают всевозможные препятствия и ограничения, а также правила и положения, чтобы затруднить и сделать дорогостоящим для людей чтение материалов, книг и литературы. Например, чтобы получить книгу, она должна была быть бумажной, должна была быть от издателя и должна была быть одобрена начальником, прежде чем вы бы смогли отправить ее. Люди не могли просто отправить книгу, вам нужно было получить одобрение. И если свиньи посчитали, что это угроза для безопасности учреждения, она пойдет на пересмотр и они смогут ее отклонить.

Другая причина, по которой они отклоняют литературу, заключается в том, что она может описывать оружие, потому что они чувствуют, что мы можем использовать это в качестве примера, чтобы сделать самодельное оружие, которое выглядит как настоящее и «имитирует» его. Они чертовски преувеличивают это правило, потому что есть люди, которые посылают по-мультяшному выглядящие стволы, которые никоим образом не изображают реальную пушку, и они пытаются запретить это только потому, что там есть изображение даже карикатурного оружия. Используют свою власть, чтобы делать то, что они хотят. Есть правила, затем — их правила, их интерпретация правил. И действительно бросить вызов тому, что вы должны идти в суд в качестве заключенного, чтобы выиграть судебный процесс. И это так расстраивает, и напрягает, и подавляет, потому что они заставляют вас прыгать через такое количество проклятых обручей и дерьма, и так много людей сдаются. Они не всегда справляются со своим судебным процессом. Для заключенного все уже настроено против тебя, общество тебя ненавидит и уже тебя отбросило, и эти суды являются их судами, а не нашими. Эти законы — их, а не наши. Ни один заключенный, ни один бедняк не смог взять на себя ответственность за составление любого из этих законов, и у нас не было реального шанса согласиться с тем, чтобы жить по этим законам, но мы заключены в тюрьму, заключены в клетку, заперты и изгнаны из общества. Если мы не следуем законам, которые они в сущности создали против нас, а не с нами, и определенно не для нас. Так что представьте себе: будучи скованным узником, пытаться встать в их суды, использовать их законы против них. Это тяжело, подавляюще, а порой и бесполезно, поэтому да, многие вещи остаются без ответа, не потому что мы этого не хотим, а потому, что мы не знаем, как бросить им вызов и победить.

Чтобы просто получить зин, который они называют брошюрой, это должна была быть одна брошюра на конверт, нельзя было просто положить две или три брошюры в конверт, так что надо разделить их на разные конверты, что выходит дороже. Дабы получить ксерокопии, на каждый конверт приходилось 10 листов бумаги. Это может быть 10 листов с двусторонней печатью, что составляет 20 страниц. Если вы хотите отправить 100 страниц, вам нужно отправить их в 10 конвертах. И это так дорого для людей — делать все эти копии, а затем отправлять их в 10 конвертах. Это было просто непреодолимо для поддерживавших меня с воли, это так разочаровывало, и они столько раз хотели просто сдаться. Но не сделали этого, потому что понимали, насколько важно было доставлять эти материалы и эту литературу заключенным, потому что я действительно пытался затопить тюрьму радикальной литературой, расширять образовательные материалы. Чтобы действительно повысить сознание внутри ГУЛАГа, радикализировать заключенных, посадить семена, знаешь?

Как только свиньи поняли то, что я пытался делать, они действительно начали свою тактику подавления. Потеря моей почты, кража моей почты, запрет моей почты, входящей и исходящей. Они не должны читать твою исходящую почту, не уведомив тебя, но они это делали. У них были способы сделать это там, где ты не знал, что они это делают. Где бы они могли просто отсканировать конверт с твоим письмом, могли скопировать его и перенести в другой конверт, чтобы они могли его взять, открыть, отсканировать, откопировать, чтобы он выглядел так, будто ты написал, поставив адрес и всё, что там есть. И именно так они пытались получить у нас информацию, если думали, что мы что-то затеваем, организуем.

Так что да, нужно быть очень осторожными. Поскольку они делали это незаконно, они не могли использовать это как доказательство в суде, если пытались обвинить тебя или что-то еще, оно не было бы допустимым в качестве доказательства. Но это помогло им получить информацию о нашей деятельности. И оттуда они могли бы использовать этот интеллект, чтобы найти другие способы добраться до тебя! Другая тактика, которую они использовали — это разными способами отправляли твою почту «отправителю», и все, что отправляется обратно, они могут открывать и легально читать. Они открывают ее и теперь читают твою писанину. Они такие хитрые, и такие презренные, что тебе нужно следить за ними. Ты реально должен был оставаться настороже и разрабатывать коды и навыки общения там, где всегда приходилось быть осторожными, и даже когда свиньи не смотрят, ты всегда ведешь себя так, как будто они рядом.

Ты всегда предполагал, что они читают твою писанину, это было просто частью культуры безопасности. Так много препятствий и так много всего, что они делают, чтобы затруднить получение литературы и особенно затруднить приобретение знаний. Вот почему я начал проект по созданию тюремной библиотеки. С библиотечными книгами не было проблем, если они были научно-фантастическими, романтическими новеллами, вестернами и т.д. Но попробуй выписать книгу по истории или любую, в которой были знания — никогда этих книг не увидишь!

Итак, я начал кампанию и имел товарищей по всему миру, пожертвовавших книги в библиотеку тюрьмы Эли. Это было очень хорошо, пока свиньи не просекли, а затем, конечно, они уволили ответственного за библиотеку учителя, лишили работы заключенных, годами трудившихся в библиотеке, а более 20 коробок с книгами, отправленных людьми в библиотеку, как сообщалось, забрали из тюрьмы и сожгли. Это был конец. После этого мы вернулись к подпольному образованию, когда твои люди заказывали книги и отправляли тебе, чтобы ты мог их читать и передавать. Они нашли способы попытаться раздавить это, что противоречит правилам делиться книгами и личной собственностью, и если вы попали в дыру, твои люди не имеют права отправлять тебе книги. Тем не менее, мы бунтовали и боролись. Всегда находили способы сопротивляться.

— Какой деятельностью ты занимался, пока находился в тюрьме, и как это восприняли другие заключенные?

— Я пользовался большим уважением со стороны большинства заключенных, всех рас и разных банд. Они все знали, кто я такой, все слушали то, что я говорил, и мое слово имело вес. Мое слово было в основном золотым, потому что я всегда отвечал за свои слова. Если я что-то сказал, то сдержал слово, и мой авторитет тоже был очень хорошим. Так, как будто я сказал кому-то: «Эй, этот ублюдок не хороший. Не связывайся с ним». Этого было достаточно, чтобы заставить людей слушать меня. Большую часть времени приходилось описывать на бумаге и доказывать то, что ты говоришь о ком-то, но если у вас была хорошая репутация, доверие, этого было достаточно. И люди знали, что я не буду клеветать на людей из-за личной неприязни или чего-либо еще. Если я сказал, что кто-то ублюдок, это потому, что он не был хорошим. Это потому, что он был крысой, совратителем детей или насильником, чем-то презренным, с которым мы не хотели иметь дело, или у него был дрянной характер. Это то, что мы подразумевали под «нехорошим». Однако в большинстве случаев я всегда старался подкреплять свои слова документами или доказательствами, чтобы люди могли понять, что я говорю правду.

Люди слушали меня, и я почерпнул уважение из-за того, что многое принес в жертву. Я проливал там кровь, проливал кровь свиней. В ситуациях, когда свиньи трахались с другими заключенными, нам это надоело, и я чувствовал, что мне нужно взять это в свои руки. Я резал свиней, ломал им носы, трижды отправлял свиней в больницу. Поэтому я чувствовал, что каждый день для меня был чем-то вроде войны. Я чувствовал, что это была ситуация в зоне военных действий. Я пошел на войну, и другие заключенные увидели это и узнали, что я делаю. Я собирался биться там за ублюдков разных рас, даже разных банд, я стоял за них. И свиньи воевали со мной. Ненавистные, мстительные тюремные охранники жестоко избивали меня и злоупотребляли всеми способами. Меня подставляли, мучили и терроризировали там. И другие заключенные меня уважали меня, особенно младшие.

Поэтому я получил их внимание, их уважение, их восхищение, поэтому теперь я мог сидеть и рассказывать им об анархизме, о борьбе, о «fuck the police». Почему это «fuck the police», почему мы должны начать контролировать свою собственную жизнь и организовываться, чтобы у нас было собственное дерьмо, и нам не нужно смотреть на систему, что мы не должны обращаться к свиньям за помощью в наших конфликтах. Мы должны заботиться о нашем дерьме. И они поняли эти основные понятия. И я попытался радикализировать членов банд, пытался объединить членов банд, противостоящих банд, объединить их против нашего истинного врага, которым были свиньи. Мы все под одним оружием, мы все под одними и теми же свиньями и той же системой. Мы все проходим через всё то же дерьмо, все находимся под угрозой, у нас у всех одинаковые наручники, и мы все в одной ситуации, мы едим одну и ту же испорченную пищу. Не имеет значения, из какой ты банды, для всех это одинаково, поэтому я пытаюсь показать этим заключенным, что мы против реального врага, нам не нужно воевать друг с другом, нам нужно собраться вместе и сражаться со свиньями. И были ситуации, когда нам приходилось это делать, и я объединил разные расы. Собрал группировки враждующих банд, и мы сражались. Мы начинали беспорядки и демонстрации против свиней.

В какой-то момент все были там напряжены, хватало одной мелочи, чтобы действительно сойти с ума. Например, они не кормили заключенных: они это делали, они были очень мстительными, и именно так они пытались заставить подчиняться их мелким правилам. «О, ты собираешься быть мудаком? Мы не собираемся кормить тебя сегодня». И мы скажем: «Хорошо, вы не собираетесь кормить его сегодня? Вы не собираетесь кормить нас сегодня? Мы вас достанем. Будет война, вы будете в аду. Вы будете кормить этого человека, вы накормите этого ублюдка, или будете иметь дело со всеми нами». И это то, что они должны были сделать. Если они пускали свои лапы к кому-то другому, я кричал за пределы яруса: «Проявим солидарность с этим ублюдком?!» И все: «Да, базара нет!», и все начиналось. Это был мой сосед, парень в камере рядом, они пытались сломать ему руку, и он пытался помочь мне. Он искал меня, потому что знал, что свиньи входят, чтобы перевернуть вверх дном мою камеру. Поэтому он попытался помочь мне и прикрыть меня, и они чуть не сломали ему руку. Итак, мы начали бунт по этому поводу, всё, что мне нужно было сделать, это крикнуть: «Проявим солидарность?» И тут все началось! Происходило так много разных случаев со мной и моими товарищами, потому что я радикализировал там многих заключенных и вывел их из банд, а теперь они анархисты, и мы зажгли всю эту гребанную структуру. Я тебе говорю, мы там все подожгли, устроили наводнение, мы начали беспорядки, это были мы: я и мои товарищи. Свиньи обвинили нас в инициировании беспорядков и тогда начали нас разлучать. Они начали изолировать нас, но этого было недостаточно, это нас даже не остановило. Мы продолжали все переворачивать вверх дном и делать то, что должны были делать. Мы были неумолимы.

— Не мог бы рассказать о том, как ты и твои товарищи инициировали разные проекты и агитировали в тюрьме?

— Мы основали коллективы, я тренировал и просвещал других анархистов, которые раньше анархистами не были, многие из них были участниками банд, я помог им выйти из них, радикализировал их, и как только они начали изучать и читать об анархизме, они так же, как и я, поняли, что были анархистами все это время. Они просто не знали, что такое существует, не знали, что значит быть анархистом в мире угнетения и заключения. Так что я лично их обучил тактике выживания, всему. Как выжить в этой тюрьме, анархистские идеи и принципы, как быть партизаном, как быть воинствующим анархистом, потому что в этой ситуации вы должны были быть воинственными. Это определенно было так. Мы были бойцами, в разгар войны. Пенитенциарная система Невады была настолько жестокой, оглядываясь теперь назад, я действительно начинаю видеть, насколько жестокой она была, таким образом, я не думаю, что все понимал тогда. Наверное, иронично, но считалось, что давление должно было быть жестким, жестоким. Заключенные бы всегда приуменьшали его, сравнивая с тюремной системой Калифорнии, говоря что в Неваде режим был мягкий, и «эта тюремная система не настолько дерьмовая», или сравнивая ее с тем, что происходило в тюрьме раньше, и это будто создавало какой-то прецедент, что нужно, чтобы было жестко, еще жестче, жестоко. Это чертовское безумие! Так что да, было много обучения, много ежедневного общения, между мной и моими товарищами, все это нужно было делать через переписку, приходилось шифровать записки и возвращать их обратно. Не потому, что мы не доверяли друг другу, но это был способ прикрывать друг друга, присматривать, знать, уметь спать по ночам, зная, что нет ничего, что может тебе навредить. Это вроде как удалить текст на воле для безопасности. Мы также использовали язык жестов, когда была возможность.

Помимо коллективов и тренингов, был информационный бюллетень, веб-сайт о тюрьмах Невады, проект библиотеки, о котором я упоминал ранее, повседневная миссия по повышению сознательности, мы писали зины, мы организовывались, мы изучали и снова изучали способы вместе держаться вместе, вместе сражаться, вместе восставать, вместе стоять и оставаться вместе, хотя столько всего и всех пытались нас разлучить!

— Каким образом ты смог поменяться ролями с тюремными охранниками?

— После того, как я инициировал 2-3 бунта в течение 2-3 месяцев, меня переводили с одного уровня на другой, потому что я был в группе высокого риска, HRP, в этой тюрьме было более 1000 заключенных, но на HRP нас было только 33 человека. Так что если ты был на HRP, это означало, что ты был для них реальной угрозой. Этот ярлык означал, что ты был опасен в их глазах. Таким образом, они налагали на тебя более жесткие ограничения. Быть на HRP означало, что ты был в тюрьме самого строгого режима, поэтому были более строгие ограничения. Чтобы просто прогуляться, если я хочу пойти в душ, и если душ был в 5 футах от моей камеры, они должны были задействовать троих свиней в полном снаряжении для массовых беспорядков, со стеклом на шлемах и в защитных жилетах. Они надевали на меня наручники за спиной, заставляли встать на колени и надевали на ноги кандалы, скрепляли все это цепью, прикрепленной к наручникам, которые были за моей спиной, и заставляли меня идти — трое свиней, чтобы пройти 5 футов до душа и обратно. Они шмонали мою камеру раз в неделю, иногда даже трижды в неделю. Если у меня было свидание, я должен был быть за стеклом, закованный в кандалы и прикованный цепью, хотя это было бесконтактное свидание, я все равно был прикован и скован за стеклом, которое мне даже не нужно, также как становиться на колени, это больше похоже на ситуацию типа «я тебе показываю, кто является боссом», это элемент контроля. Это мощный ход. Это унизительно во многих отношениях — просто чтобы выйти из своей камеры, нужно было снять всю одежду, поднять свои орехи, поднять свой пенис, поднять ногу, нагнуться и раздвинуть щеки, кашлять, раздвинуть ягодицы, просто чтобы выйти из камеры. Это было унизительнее всего. Даже если бы я хотел набить себе в задницу контрабанду, что у меня была раньше, нагибания и кашляние не заставят ее выйти, это не сработает. Единственный способ, которым они могут действительно найти контрабанду, — это если отвезут тебя на рентген.

Я мог бы привести пример того, как поменялся ролями… После того, как я начал бунт, они устали от меня, устали от моего дерьма. И они знали, что я начал этот беспорядок — тот, в котором я говорю: «Можем ли мы проявить солидарность?» Они вошли, меня отвели в лазарет и посадили в эту камеру до самого конца, других заключенных в камеру рядом с мной не помещали, они хотели оставить меня одного. Черт возьми, изолировать меня. Начальник подошел и сказал: «Ты знаешь, из тебя надо выбить это дерьмо, Койот, тебе нужно выкинуть все свои трюки Эбби Хоффмана, больше никаких трюков! Мы будем держать тебя здесь, пока ты не вернешься домой. Мы чувствуем, что ты слишком сильно влияешь на других заключенных, и ты останешься здесь, в лазарете, пока не вернешься домой!» Там была офицерка, которая работала там, она влюбилась в меня. У нас были романтические отношения. Она начала делать что-то для меня, она приносила для меня вещи, она передавала мои журналы другим заключенным в лазарете. Я радикализирую пленных через эту свинью, эту свинью, которая мне сейчас помогает. Понимаешь, о чем я? И я могу говорить обо всем этом сейчас, потому что охранница там больше не работает, и все остальные, связанные с этой историей, были этапированы из штата…

У меня был родственник, не совсем кровный, но он был мне как родственник, потому что я и моя семья его усыновили, и он сидел в тюрьме за то, что подрезал на улице совратителя малолетних. Он работал в юридической библиотеке, был вроде законную ищейку, но поскольку я был в лазарете, мне разрешили встретиться с юристом. Теперь он делает кое-что для меня, через юридическую библиотеку делает бесплатные копии всей моей литературы, передает для меня от секции к секции, передает сообщения моим товарищам в других секциях, так что это было похоже на лучшее место для меня. Здесь они пытаются меня изолировать, но сейчас я нахожусь в очень хорошем положении! Понимаешь?

У меня были носильщики, они не жили в тюрьме, их лагерь находился за ее пределами, поэтому они были под минимальной стражей, я передавал им записки, журналы и прочее другим людям в лазарете, когда они приходили, чтобы подмести. Просто бросад это туда, они клали под метлу и относят туда, куда нужно. В тюрьме был один парень, мой друг, которого я знаю уже 10 лет, и он был на учете как склонный к побегу. Якобы дважды ему удалось вылезть на крышу и почти исчезнуть. Он приемный сын миллионера-гольфиста, и этот чувак был там за вооруженное ограбление, грабеж ювелирных магазинов и прочее дерьмо. Он был задирой. И этот парень был действительно опасен, я любил его. Мы собирались пойти на одно дельце вместе, этого не случилось, потому что кто-то набросился на нас, когда они подумали, что услышали от нас, как мы что-то прорезали, и поэтому они устроили шмон, обыскали наши камеры и разделили нас. Но в любом случае, он был на HRP, потому что, как утверждается, он вылез и поднялся на крышу. И пока он был на HRP, он сделал это снова! Ему не хватило двух дней, а то на Хэллоуин он был бы уже снаружи. Они устроили случайный обыск в камере, чтобы посмотреть, что он делает, и застукали его. И поэтому его посадили в лазарет в этой специальной камере за двустворчатыми дверями, и у него не было обуви, носков, ему не давали ничего в камеру, свиньям не разрешалось даже разговаривать с ним. Медсестрам не разрешали поговорить с ним. Каждый раз, когда ему давали поднос или лекарство, он каждый день принимал тайленол, и делал это не потому, что хотел тайленола, но это был его способ узнать, который час, потому что он знал, что медсестра придет в определенное время дня. У него в камере не было окон, ничего, ты не видишь солнечного света, дневного света, он полностью изолирован. Никто не может с ним поговорить, у него нет ни с кем связи, поэтому он даже не знает, что это за время суток, никоим образом не уследить за временем. И просто быть в состоянии отслеживать время было своего рода способом отслеживать свое здравомыслие. Я прорвал этот панцирь безопасности и мог общаться с ним каждую ночь, из-за той офицерки, с которой у меня были отношения, и еще одной свиньи.

Что они там делают, так это пытаются заставить тебя быть подхалимом, быть рабом, быть крысой, быть послушным, конформистом, ботинколизом и свинолюбом. Это их работа — доводить нас до кондиции, и поэтому наша работа была своего рода попыткой довести до кондиции их, пытаться заставить их лучше относиться к нашей ситуации, сочувствовать тому, через что мы проходили, пытаться пронести что-то для нас, пытаться сделать что-то для нас, пытаться закрыть глаза на что-то, что мы дедали.

Поэтому они пытаются нас обуздать, и мы стараемся обуздать их. И если ты успешен, они называют это «компрометированным персоналом», это рецензия. Они могут отправить тебя в суд, если поймают, и обвинить в серьезных преступлениях. Я должен упомянуть, что не всегда целью каждого заключенного было попытаться скомпрометировать свиней, некоторые вообще не хотели иметь со свиньями ничего общего, они вообще не хотели говорить с ними или претендовать на дружбу с ними любым способом. И это заслуживает уважения. Я провел много-много лет с этим отношением «fuck the pigs» — не разговаривай со мной, свинья, у меня нет слов для тебя. Честно говоря, даже когда я скомпрометировал персонал, я все равно к ним хреново относился. Я просто смотрел на это как на использование слабых мест моих врагов, но твердо придерживался своих правил, никогда не давал свиньям информацию, никогда ни на кого не крысил! Так что да, несколько свиней скомпрометировал.

Так что мы могли говорить друг с другом. Свиньи не могли даже слышать нас, нас никто не слышал. И мы общались каждую ночь. Я говорил с ним и помог ему сохранить рассудок. У меня были люди на воле, активисты, к этому времени у меня были целые сети поддержки для заключенных Невады, у нас был веб-сайт, у нас был информационный бюллетень, а веб-сайт привлекает надзор в пенитенциарную систему, и теперь они не могут оскорблять нас и трахать нас, избегая наказания, потому что они заставили людей обратить внимание. Я связываюсь с людьми, с активистами, и даю им знать: «Посмотрите, они поместили этого парня в изоляцию, пытают его. Они не могут этого делать по закону. Мы должны что-то сделать, нам нужно вытащить его из этой камеры». И как только они узнали, что у меня есть мои люди…

Я не знаю, знали ли они об отношениях, которые я имел с этой офицеркой, но я думаю, что как-то они узнали об этом, думаю, что какой-то ревнивый заключенный следил за происходящим и крысил на меня или типа того, они быстро вытащили меня из этого лазарета и отправили обратно в секцию. Прямо ко всем другим заключенным. А начальник говорил: «Ты будешь здесь, пока не вернешься домой!» Нет, нет. Я перевернул на них столы, и они облажались. Они не понимали, что поместить меня в лазарет — это лучшее место для меня. Потому что я мог делать столько дерьма, мог получать сообщения и литературу через все секции и клерка-законника, который был мне как родственник, и у них не было способа остановить это. Если письмо по почте, они могут это прочесть. Но это была подпольная коммуникационная сеть, и они не могут ее прочитать. Так что это как лучшее место для меня, чтобы действительно быть в состоянии организовать и общаться со всеми своими товарищами из всех секций, вот как я поменял роли. И однажды они просекли то, что происходило, бум! Поспешили и вытащили меня оттуда. И все это дерьмо, о котором говорил ублюдок-начальник, не-а-а. Я заставил его съесть его слова.

— Поддерживал ли ты тренировочный режим, когда был внутри? Как и почему это было для тебя важно?

— Конечно. Ты поддерживаешь там режим тренировок, потому что это важно и необходимо оставаться боеспособным. Физически и морально ты должен быть готов к бою, даже если целыми днями заперт в камере, даже в мирное время ты готов к войне, потому что находишься в зоне военных действий. Даже если ты заперт в камере один. Ты это чувствуешь, это военная зона. Потому что ты под прицелом, у них есть ствол, чтобы держать тебя под контролем. Они пристрелят тебя с этим пистолетом. У них был дробовик. У них был Mini-14, и они использовали принуждение, чтобы заставить тебя подчиняться, пока не прибегали 8 человек, подходящих в снаряжении для массовых беспорядков, и не начинали носиться по твоей камере со щитами, входящих и избивающих тебя. Таким образом, ты должен быть готов и способен сражаться со свиньями, отобрать у них щит и сражаться столько, сколько сможешь, и продержаться столько, сколько сможешь. Если ты можешь продержаться 30 секунд до того, как тебя поймают и заберут, тогда ты поступил хорошо. Поэтому ты должен был быть готов к этому. И это просто жестокая, непредсказуемая, нестабильная среда. Поэтому приходилось всегда быть готовым к бою. Нужно быть физически в форме, и это было также желание, потому что ты видишь свиней каждый день, и эти свиньи не всегда в форме. Хотелось убедиться, что находишься в лучшей форме и состоянии, чем твой враг, даже если свиньи были в форме, хотелось убедиться, что ты сильнее, быстрее и гибче их.

Кроме того, оставаться в форме и тренироваться — это хорошо для общего психического здоровья, это помогает здоровью во многих отношениях, и в такой ситуации, когда ты постоянно заперт, постоянно угнетен, тебе необходимо беречь себя. Ты должен оставаться занятым, активным, здоровым, сильным, не только физически, но и сильным во всех отношениях. Потому что если ты этого не сделаешь, это дерьмо тебя унесет. Это было вроде как часть сопротивления, просто оставаться сильным, оставаться здоровым, оставаться в форме. Это способ нашего сопротивления тому, что нас угнетало, что пыталось нас убить. Разрушить нас, уничтожить нас. Тренировка имела много общего с этим.

— Теперь, когда ты снаружи, кажется, что в анархистском сообществе тебя приветствовали с распростертыми объятиями. Не мог бы ты поподробнее рассказать об этом?

— Я чувствую, что у меня есть лучшие друзья. Я был заперт в Неваде и читал журналы об Олимпии, читал о том дерьме, которое творилось там с анархистами, и я знал, что именно туда мне надо попасть. Я каким-то образом связался с некоторыми людьми здесь, и мы начали писать, пока я сидел в тюрьме. И когда я вышел, здесь всех со мной познакомили, и они приветствовали меня с распростертыми объятиями, как ты сказал, и я был так рад каждому. В первый день здесь один из товарищей, с которым я переписывался, мы никогда не встречались, мы написали друг другу пару писем, разговаривали по телефону пару раз, но кроме этого он реально не знал меня. И он сказал: «Знаешь что, меня сегодня вечером не будет, и моих соседей тоже, но ты можешь остаться у нас дома сегодня, там открыто. Приходи». Это было так здорово, пригласить мне остаться в их доме, и они даже не знают меня. Это любовь, реально. Я сейчас еще бездомный, не смог пока найти себе постоянное место жительства. Никак не могу встать на ноги. Всё еще жду дохода и тому подобного, чтобы действительно получить свое место и заплатить свою арендную плату. Я бездомный, но каждую ночь мне есть, где остаться, потому что здесь мои друзья. Они заботятся обо мне.

В канун Нового года мы пошли на шумовую демонстрацию к тюрьме в Сиэтле, и по какой-то причине меня схватили свиньи. И мои друзья выручили меня, они заплатили 1500 долларов, чтобы меня выпустили, чтобы я вышел из тюрьмы. Им не нужно было этого делать, меня бы отпустили через пару дней, я бы мог и отсидеть. Для меня это семечки, я сидел 16 лет. Но они пошли, собрали 1500 долларов и вызволили меня. Это любовь. Я действительно чувствую, что меня все здесь поддерживают, а я поддерживаю их, и они заставляют меня чувствовать заботу. И это здорово.

— С какими трудностями ты сталкиваешься при переходе к жизни на воле после 16 лет тюрьмы?

— Я действительно не знаю, всё это для меня ново. Иногда мне кажется, что я приспособился очень, очень хорошо. Люди, которые меня знали, прежде чем я попал в тюрьму, они даже говорят, что я никогда не сидел, никогда не был в тюрьме. Я чувствую, что я койот, реально. Вы можете вытащить койота из пустыни, из пустыни Невады и выбросить этого ублюдка в Африку, и этот ублюдок выживет. Этот ублюдок будет приспосабливаться и выживать в любой обстановке, в любой ситуации он

будет приспосабливаться и выживать. И в этом весь я. Независимо от того, где бы, когда бы я ни был, я буду приспосаблиться и я выживу. Так что переход из тюрьмы к вольной жизни для меня не стал болезненным. Я не знаю. Я чувствую, что может потребоваться несколько лет, чтобы действительно осознать травму, потому что она была жестокой, моя жизнь была очень чертовски тяжелой. Сейчас я немного оцепенел от этого, и, вероятно, потребуются годы, чтобы всё это обработать.

У меня есть некоторые трудности. Я был заключен в тюрьму 16 лет, а за семь лет до этого сидел на малолетке. Мне тяжело, я не умею готовить. У меня нет базовых навыков приготовления пищи. Ты действительно не готовишь себе еду в тюрьме строгого режима, все это дерьмо доставляют в твою камеру. Поэтому я просто пытаюсь научиться этому, как накормить себя. Я чувствую, что в определенных ситуациях всё еще зависим от других, и мне нужна помощь, чтобы научиться готовить и прочее.

Кроме того, просто узнавать больше о гендерной ненормативности и реально пытаться оставаться в курсе этого, помня и уважая местоимения людей. Многие из моих товарищей трансы или гендерно-нейтральны и гендерно-ненормативны, и я с радостью изучаю все идеи, с этим связанные!

Кроме этого, вы могли бы сказать, что у меня есть посттравматическое стрессовое расстройство, определенно. Я только что вышел из зоны боевых действий, я всегда настороже, всегда обращаю внимание на шумы и звуки, гипербдителен. Я всегда ищу угрозу, я всегда ищу опасность, я готов к конфронтации, я готов к тому, что что-то случится. Даже когда ничего не происходит, не собирается произойти, я всегда рассматривают возможность того, что может случиться. Даже идя по улице в центре города, а Олимпия настолько дружелюбна. Я не могу даже ввязываться в драку здесь, но чувствую, что готов к этому, это может произойти, но это не так. Мой друг сказал, что это ПТСР, и я никогда так не рассматривал эту проблему. Я всегда чувствовал, что быть в курсе, быть наготове — это хорошо для воина, и я воин.

Чтобы быть воином, ты должен быть готов к войне даже в мирное время. Вот что сказал Сунь Цзы в «Искусстве войны». И именно так я чувствую, что связан с моим заточением, с моим опытом пребывания в состоянии постоянной войны. Но мне нужно глубже взглянуть на это дерьмо и понять, что это грёбаная травма, с которой я имею дело, и выяснить, как бороться с этим дерьмом…

В тот вечер, когда я впервые вышел, я был в доме моей бабушки в Лас-Вегасе, и мы сидели и ели свой первый ужин после освобождения; было так спокойно. Я сижу за обеденным столом в доме моей бабушки, с семьей, которую я не видел многие годы, сидящей вокруг, некоторые из которых родились, когда я был в тюрьме, и это было так красиво и спокойно. И я внезапно почувствовал это, когда ощутил, что кто-то может просто войти и выбить дверь, побеспокоить нас и ворваться. И я стряхнул это, потому что пытался остаться в реальности, зная, что этого не произойдет. Я сбросил это, и был в порядке.

Но от пребывания в тюрьме остается ПТСР. Не могу найти покоя. Я всегда был готов и ожидал чего-то плохого. Даже в тюрьме я остался в реальности, и это помогло мне перенести это дерьмо сюда. Потому что много заключенных, которые отсидели, даже те, кто сидел меньше, чем я, были уничтожены, разрушены, разбиты, опустошены этим опытом, этими условиями, и они не могут справиться с этим дерьмом. Они не могут выйти и стать продуктивными членами общества. Они не могут находиться среди людей, больших толп народа, не могут жить на свободе из-за своего опыта в тюрьме. Они не были сильными, и не каждый всегда может быть сильным. К сожалению, есть люди, которые не сильны, но это реальность. И они были разбиты ужасающими переживаниями, и не могут функционировать здесь, и многие из них возвращаются в тюрьму, или что-нибудь похуже. Поэтому я помню об этом, но я думаю, что это моя сила, которая меня перенесла, и моя решимость выжить, чтобы адаптироваться. Сделать это. Это всё очень помогло мне приспособиться. Но я чувствую себя по-разному, я тоже не сильный. У меня много недостатков, и я думаю, мне просто нужно более глубоко разобраться в этих вещах и понять, как быть слабым, как позволить себе быть слабым. И как пройти через мои моменты слабости.

Прежде чем завершить это интервью, я чувствую, что есть еще кое-что, что я хочу сказать: я чувствую, что очень важна тюремная поддержка. Нам нужно начинать писать заключенным, участвовать их в жизни. И анархистских заключенных, да. Не все заключенные являются анархистами, но потенциально — многие из них. Поэтому я считаю, что наша работа как анархистов должна пытаться радикализировать как можно больше заключенных. Тех, кто не являются анархистами, мы должны попытаться включить в анархизм, помочь им радикализироваться и вернуть их в наши сообщества. Вывести их к нам, как я вышел, и теперь я часть анархистского сообщества в Олимпии и Сиэтле. Это то, что мы должны делать, это радикализует заключенных там и выводит их к нам, возвращая их обратно в наши анархические сообщества. И я думаю, что это важный и реалистичный способ для нас вести деятельность по упразднению тюрем. Это может привести к более великим вещам, но все начинается с этого. Все начинается с посадки семян анархизма внутри тюремной системы.

Честно говоря, можно подумать, что заключенные, наиболее угнетенные государством, будут более склонны к анархизму, но правдиво и печально, что это совсем не так, потому что влияние внутри тюремной системы не анархистское. Это капитализм, это расизм, это сексизм, это гомофобия, это классизм, там все так искажено во многих отношениях, трудно быть анархистом в тюрьме. Трудно быть рядом с этим, и многие анархисты оказываются в одиночестве, отчужденные от остальных заключенных. А я — социальная бабочка, я не могу долго оставаться один. Так что поставь меня в такую ситуацию, и я начну поворачивать ситуацию в свою пользу и радикализировать ублюдков, и я больше не буду один, у меня будут какие-то анархисты. Не все такие, я — социальная бабочка, но многие мои товарищи там затворничают гораздо больше… интровертированы. Они не из тех, кто может обратиться к другим, познакомиться с новыми людьми, им просто более удобно с немногими избранными, которых они знают.

В любом случае, я считаю, что наш долг — связываться с заключенными, радикализировать заключенных, которые не являются анархистами, попытаться дать им зины и немного пообщаться с ними, возможно, попытаться помочь им организовывать и организовываться в тюрьме, Помочь им бороться против ежедневного застоя, ежедневного расизма, ежедневного ебаного дерьма, которое продолжается в тюрьме. Я думаю, это важно, это необходимо, и это то, чего не хватает анархистам, они больше поддерживают политических или анархических заключенных, выступают против поддержки всех заключенных, социальных заключенных, помогая им развивать социальное сознание. Классовое сознание. Я думаю, это то, что мы должны делать, потому что заключенные являются наиболее угнетенными людьми со стороны государства. И я чувствую, что люди, когда они начнут изучать анархизм, начнут понимать и охватывать его.

По существу, я считаю, что все заключенные являются политическими. Я так считаю, потому что думаю, что те, кто создает законы, а также те, кто навязывает и применяет их, — все из господствующего класса, тогда как эти законы в основном применяются к классам низшим, к бедным и цветным людям, и я думаю, главным образом потому, что условия преступности и нищеты создаются и поддерживаются капитализмом, не говоря уже о том, что снова и снова доказано, что полиция расистская и что они лгут, подделывают доказательства, скрывают доказательства и делают всевозможное расистское, несправедливое дерьмо. Нет такого понятия, как справедливое судебное разбирательство для бедных и цветных людей, поскольку большую часть времени мы не проводим в суде; нам просто безопаснее просить разрешения, даже если мы невиновны. Это все в мире, где закон и порядок не были созданы, чтобы служить и защищать людей в баррио, гетто, проектах, или ебаных резервациях! Мы говорим о массовом заточении целого населения, и так называемой войне с наркотиками и так далее, когда все это время проклятое правительство привозило наркотики, я действительно не понимаю, как это не политическое???

Заключенные — бессильные люди. Как заключенный, я был бессильным человеком, и ублюдки, которые держали меня там, снова и снова пытались напомнить мне об этом. У меня так много травм, чтобы напомнить. Меня жестоко избивали, избивали, когда я был в наручниках, в меня стреляли, ослепляли, заливали газом, со мной происходили ужасные вещи, когда я был в стане врага. Как это повлияет на меня теперь, когда я отсутствую — даже не знаю, но чувствую, что я, вероятно, буду обрабатывать это дерьмо годами, честно. Я просто знаю, что всегда сопротивлялся и много сражался. Беспомощный или нет, они боролись со мной грязно, потому что они позорные, и я действительно удивлен, что все еще жив. Я чувствовал, что мне нужно быть там бойцом-ублюдком с партизанским мышлением. Чем более бессильным они пытались меня заставить себя чувствовать, тем больше я пытался восстать против этого, главным образом — чтобы показать себе, что я все еще обладаю силой, что я все еще контролирую свое тело, ум, свои способности и так далее. Я пошел на войну с этими ублюдками, и я был безжалостен! Партизанская война учит, как сражаться и побеждать врага, более могущественного, чем ты, и я определенно ощутил вкус этого. Но, ты знаешь, я не думаю, что когда-либо нашел бы способ бороться с этими лохами, не погрузившись поглубже в их лапы. И об этом я, вероятно, должен подумать. После всего этого, теперь пришло время снова собраться вместе и попытаться понять, сколько я потерял в этой войне…

Не могу поверить, что я вышел из этого кладбища живым, ничего себе! Мое сердце с моими дорогими товарищами, которых я оставил.

Долой тюрьмы! Пусть наступит день, когда их не станет!

источник